Сергей Ульянов о Калифорнии, убежище, музыке, старом Ray и жизни без необходимости что-то доказывать
Почти три года назад, когда мы впервые записывали большое интервью с Сергеем Ульяновым, он находился в совершенно другой точке своей американской жизни. За его спиной уже оставались Беларусь, политические потрясения, переезд в Украину, начало полномасштабной войны, бегство и сложная дорога в Соединенные Штаты, однако впереди по-прежнему было слишком много неизвестного. Он ждал решения по делу об убежище, пытался понять, как строить жизнь в Калифорнии, хотел продолжить актерскую карьеру и говорил об «Оскаре» как о далекой, почти невозможной вершине, достижение которой однажды могло бы подтвердить, что весь предыдущий путь был пройден не зря.
С тех пор многое изменилось. Убежище получено, Лос-Анджелес стал городом, который Ульянов без особых оговорок называет своим домом, в его жизни снова появились музыка и актерская работа, возник собственный лейбл для музыкантов в изгнании Nostalgai Recordz, а к десятилетию первого и пока единственного альбома готовится коллекционное виниловое переиздание RAY. После многолетней паузы записана и новая песня, первая созданная им уже в Соединенных Штатах.
Однако главное изменение трудно поместить в биографическую справку или пресс-релиз. Человек, который несколько лет назад отчаянно пытался доказать Америке, адвокатам, зрителям и самому себе, что достоин находиться здесь и обязан чего-нибудь добиться, сегодня впервые позволяет себе мысль о том, что человеческая жизнь вообще не должна быть бесконечным экзаменом.
Наш новый разговор начинается поэтому не с альбома, не с Голливуда и даже не с убежища. Мне интересно другое: если не пересказывать прежнюю биографию и не перечислять профессии, кем сегодняшний Ульянов считает самого себя?
«Просто человек. Обычный человек, у которого есть работа, есть какие-то цели, хобби, творчество. Я просто живу, наслаждаюсь жизнью, иногда не наслаждаюсь, живу своими идеями, своим творчеством», – отвечает он.
Звезда, певец, актер?
Нет, такая формулировка ему теперь не особенно нужна.
Если посадить сегодняшнего Ульянова напротив того человека, с которым я разговаривал в 2023 году, он, конечно, узнал бы себя. Только внутри, по его словам, стало меньше прежнего напряжения и желания любой ценой добиться результата, после которого окружающие наконец признают его право занимать определенное место в мире.
«У меня просто было невероятное желание чего-то добиться. И оно было не из здоровой мотивации, а из желания доказать кому-то, что я имею право здесь быть», – объясняет он.
Когда шел процесс получения убежища, ему было особенно важно показать собственным адвокатам, что они работают не зря, что перед ними не просто человек, приехавший в США просить защиты и пользоваться государственной помощью, а талантливый артист, который обязательно сумеет сделать в новой стране что-нибудь значительное.
После терапии и нескольких очень непростых лет эта внутренняя конструкция стала понятнее. За многими амбициями скрывалась значительно более простая потребность: получить подтверждение собственной ценности от другого человека.
«Я даже тебе присылал информацию про свой альбом, и это было в каком-то смысле: просто скажите мне, что я хороший. Ничего покупать не надо, лайкать не надо, просто похвалите меня. Мне некому меня похвалить», – признается он.
В этой фразе неожиданно соединяется значительная часть его предыдущей жизни. Практически каждое достижение превращалось не в возможность остановиться и почувствовать удовлетворение, а в новую ступень, после которой немедленно возникала следующая задача. Выпустить клип было недостаточно, потому что после этого требовалось попасть в ротацию. Если ротация появлялась, нужно было занять более высокое место, затем ехать с концертами, создавать шоу, начинать на нем зарабатывать, снова двигаться дальше. Счастье постоянно переносилось на следующий этап и поэтому почти никогда не наступало в настоящем времени.
«У меня всегда была проблема получать удовольствие от жизни. Все время было: вот получу что-то, и тогда буду счастлив. Выпустил клип, теперь нужно первое место. Получил первое место, этого недостаточно, нужно ехать на концерты. Поехал на концерты, нужно поставить шоу. Поставил шоу, теперь нужно зарабатывать. И все время было это: вот получу, и тогда буду счастлив».
Я спрашиваю, что сегодняшний Ульянов сказал бы себе образца 2023 года, если бы такая встреча вообще была возможна. Ответ оказывается неожиданным: скорее всего, ничего из действительно важного тот человек все равно не понял бы.
Можно было сколько угодно смотреть психологические подкасты, читать книги и слушать чужие советы о принятии себя, благодарности и умении жить настоящим, но некоторые вещи, считает он, невозможно усвоить теоретически. Их пришлось прожить, иногда довольно болезненно, прежде чем красивые слова превратились в собственное знание.
Одним из самых тяжелых периодов стала жизнь в машине.
В Лос-Анджелесе, который сегодня он называет домом и одним из лучших мест на Земле, было время, когда автомобиль фактически заменял ему жилье. У Ульянова оставался недорогой абонемент в Planet Fitness примерно за $25 в месяц, поэтому машину он старался оставлять почти напротив спортзала, где можно было принять душ, почистить зубы и привести себя в порядок. Однако даже несколько метров между автомобилем и входом временами превращались в расстояние, которое невозможно преодолеть.
«У меня не было сил себя вытянуть, просто выйти из машины и почистить зубы. Хотя я парковался практически напротив спортзала специально, чтобы мне было легче», – вспоминает он.
Именно тогда начала разрушаться прежняя иерархия профессий и представлений о собственном достоинстве. Когда-то он мог отказаться от определенной работы, потому что считал себя актером и артистом, человеком, уже прошедшим через музыкальную карьеру и не желавшим возвращаться к физическому труду, с которым был знаком еще с юности.
Америка заставила посмотреть на это иначе.
Вокруг были люди, работающие водителями, уборщиками, садовниками, помощниками по дому, выполняющие тяжелую и совершенно непубличную работу. У них тоже были семьи, амбиции, планы, мечты и люди, за которых они отвечали, а профессия не делала их человеческую жизнь менее значительной.
«Я в 19 лет уже работал грузчиком и думал: второй раз грузчиком работать не пойду, я актер, я выше этого. А потом до меня дошло: люди работают уборщиками, моют туалеты, работают в такси, и у них у всех есть свои амбиции, свои семьи, свои мечты. Чем актер лучше садовника?» – говорит Ульянов.
Этот вопрос возвращается в нашем разговоре несколько раз и постепенно перестает быть вопросом о профессии. Речь идет о старой системе координат, в которой публичный успех автоматически означал большую ценность, тогда как обычная работа могла восприниматься как отступление от предназначения.
Жизнь в Америке разбирала эту систему не философскими аргументами, а обстоятельствами.
В определенный момент Ульянова приютил мужчина, у которого он жил и помогал по дому. По словам артиста, после нежелательных сексуальных притязаний и его отказа ситуация закончилась тем, что он ночью оказался на улице, потеряв часть вещей. Автомобиль, который впоследствии фактически стал жильем, появился благодаря помощи обеспеченной семьи, услышавшей его историю.
Позже он оказался в коллективной программе проживания, где в комнате стояли четыре двухъярусные кровати, рассчитанные на восемь человек, и именно там автомобиль, который еще недавно мог казаться символом жизненного поражения, неожиданно стал восприниматься как привилегия.
«Я увидел эту комнату и понял, что если бы у меня сейчас была машина, я бы отсюда съехал в тот же день. До меня реально дошло, что жить в машине для меня в тот момент было лучше. И одновременно начало доходить, насколько мне вообще повезло».
Переосмысление, по его словам, продолжалось около года. Самая неудобная часть этого процесса заключалась в необходимости признать, что чужую помощь он не всегда умел воспринимать именно как помощь.
После Беларуси, Украины, войны, эмиграции и долгой борьбы за возможность оказаться в безопасности внутри постепенно сформировалось ощущение, будто мир теперь обязан компенсировать пережитое.
«Мне казалось, что я поступал хорошо, поддерживал демократию в Беларуси, не вернулся туда, когда началась война, и поэтому со мной тоже должны поступать хорошо. Мне давали одежду, помогали, подарили машину, государство оказывало поддержку, а я, конечно, был благодарен, но где-то внутри воспринимал это почти как должное».
Он не пытается оправдать это состояние, но и не превращает признание в публичное самобичевание. Когда человек оказывается в новой стране без привычного круга друзей, семьи и социальных связей, объясняет Ульянов, помощи почти всегда кажется недостаточно, потому что никакие вещи не способны полностью заменить разрушенную систему прежней жизни.
На этом фоне история получения американского убежища звучит особенно парадоксально.
Когда мы разговаривали впервые, положительное решение по его делу казалось одним из главных будущих событий. К моменту, когда оно наконец пришло, Ульянов уже примерно год и восемь месяцев существовал внутри иммиграционной системы, занимался документами, медицинской страховкой, государственной помощью и разрешениями, а за месяц до получения статуса начал отношения.
Поэтому событие, которое должно было стать грандиозной кульминацией, вошло в жизнь почти буднично.
При этом убежище оказалось, пожалуй, единственным большим достижением, относительно которого Ульянов не испытывал привычного синдрома самозванца.
«Это была единственная вещь, про которую я абсолютно знал, что я ее достоин. Когда речь шла о клипе, я мог думать: здесь я собой недоволен, здесь плохо сделал. Если его не брали в ротацию, значит, потому что я плохой. Если брали, значит, наверное, случайно и один раз поставят. А с убежищем я был уверен, что достоин его и получу».
Когда пришло положительное решение, его адвокаты плакали. Сам герой нашего разговора, по собственному признанию, реагировал значительно спокойнее, а человек, с которым он тогда встречался, скорее напоминал ему, насколько большое событие только что произошло.
Ценность защищенного статуса стала ощущаться сильнее позднее, когда вокруг появилось больше знакомых, годами находящихся в неопределенности и не знающих, каким будет их будущее в Соединенных Штатах.
Однако вместе с безопасностью пришло новое чувство обязанности.
Если Америка дала ему защиту, помогала государственными программами, позволила начать новую жизнь, значит, теперь необходимо отплатить ей большим достижением.
«Мне нужно было срочно сделать в этой стране что-нибудь великое, чтобы доказать, что я сюда приехал не пособия получать, а чего-то добиться. Мне казалось, что я Америке обязан».
Актерская карьера становилась частью этого негласного долга. Голливудский успех мог бы подтвердить, что адвокаты, государство и все помогавшие ему люди не ошиблись.
Но прошло несколько лет, а той самой большой победы не произошло.
«Мне было очень больно от того, что ничего великого не случилось. Я думал: ничего не достиг, ничего не добился, только получаю помощь. Было огромное чувство стыда и постоянное самобичевание».
Теперь отношение к этому изменилось. Ульянова по-прежнему приглашают на съемки, он недавно появился в короткометражном фильме, занимается творческими проектами, однако каждая новая работа больше не обязана становиться ступенью к следующему доказательству.
«Меня пригласили, я прочитал сценарий, мне понравилось, я с удовольствием согласился. Если в итоге никем великим не стану, простите меня», – говорит он, а затем снова возвращается к своему вопросу о том, почему актер вообще должен считаться значительнее садовника.
При всем пережитом Калифорния не превратилась для него в символ разбитой американской мечты. Напротив, сегодня Ульянов говорит о ней с почти безоговорочной любовью, хотя прекрасно знает цену этой жизни.
«Я считаю Калифорнию лучшим местом на Земле. Могу объяснить буквально на пальцах, почему. Это не значит, что она доступная, здесь очень дорого, но для меня это лучшее место».
Лос-Анджелес он называет домом, хотя примерно год назад в том же городе, живя в машине и находясь в тяжелом состоянии, писал друзьям с просьбой помочь найти возможность уехать куда-нибудь еще. Рассматривались варианты Азии, звучали Таиланд и Бали, хотелось просто выбраться из обстоятельств, которые казались тупиком.
Сегодня тот период воспринимается иначе. Возможно, дело было не только в городе и стоимости жизни, но и в состоянии человека, который в нем находился.
Изменилось и отношение к публичным советам об эмиграции. Когда-то Ульянов рассказывал аудитории о жизни в США и мог убеждать других попробовать американский путь. Позже возникло болезненное ощущение, будто он пообещал подписчикам успех, которого не сумел добиться сам.
«Я говорил: езжайте в США, у вас все получится. Потом смотрел на себя и думал, что у меня самого ничего не получилось. Я закрыл каналы, удалил Telegram и перестал кому-то что-то обещать».
Сегодня его позиция гораздо осторожнее. Если человек действительно хочет попробовать, считает он, попробовать стоит, потому что второй жизни не будет, однако неудача не должна становиться поводом для многолетнего морального уничтожения самого себя. Нужно собирать информацию, слушать разные мнения, понимать риски, быть готовым к различным вариантам развития событий и не превращать результат одной попытки в окончательный приговор собственной ценности.
Именно на этом фоне возвращение к музыке приобретает особенный смысл.
Новый RAY не выглядит попыткой громко объявить о возобновлении поп-карьеры и немедленно начать новую гонку за ротациями. Скорее это разговор сегодняшнего человека с тем артистом, которым он был десять лет назад и которого долгое время не мог принять.
Имя Ray появилось задолго до нынешнего релиза. Бабушка называла Сергея «солнышком», а друзья еще с детства удивлялись его способности оставаться внешне жизнерадостным человеком даже тогда, когда обстоятельства складывались совсем не радостно. До поп-проекта существовал более резкий музыкальный образ под названием «Ёж», но постепенно появилось желание перейти к другой музыке и другому имени.
«Я был большим фанатом “Руки вверх!” и знал, что до большой группы у Сергея Жукова был ранний проект “Мистер Рэй и компания”. Мне почему-то это очень запало в душу. Даже email у меня был Rayly. Я был маленький и как будто еще не мог позволить себе называться Ray, поэтому придумал маленького Ray».
Когда примерно в 23-24 года начал выходить его поп-проект, он наконец разрешил себе взять это имя. Теперь пластинка возвращается уже в биографию Сергея Ульянова, но старый псевдоним остается в названии, создавая почти намеренную неопределенность: то ли Ray выпускает собственный альбом спустя десять лет, то ли сегодняшний Ульянов выпускает альбом человека, которым когда-то был.
За этой музыкой находился и значительно более сложный компромисс.
Десять лет назад открыто существовать в поп-индустрии в качестве гея для него было практически невозможно, поэтому публично создавался образ гетеросексуального исполнителя. В первых песнях автор пытался избегать прямого указания пола человека, которому посвящен текст, оставляя возможность сказать, что речь могла идти о мужчине. Затем появились клипы, девушки в кадре, радио и необходимость соответствовать привычному поп-формату, после чего в текстах возникли женские местоимения.
«В какой-то момент начинаешь заигрывать с радиоформатом, появляются “она”, “ты была” и все остальное. Но это все равно были мои мысли, мои слова и мои чувства, просто они были завернуты в попсовую упаковку».
Именно поэтому сегодняшнее возвращение к альбому не является отказом от прежнего себя. Наоборот, оно стало попыткой перестать стыдиться человека, который существовал в обстоятельствах своего времени и делал те компромиссы, которые считал необходимыми.
«Для меня это благодарность себе за то, что я проделал этот путь к своей свободе. Сейчас мне больше не нужно притворяться».
Несколько лет Ульянов практически не включал старые записи новым знакомым в США. Молодой голос, попсовое звучание и прежний образ вызывали неловкость. Нового материала еще не было, а старым он уже не гордился.
Формой примирения стал непрерывный виниловый микс, в котором первоначальный альбом не воспроизводится буквально. Старые композиции соединяются с демоверсиями, редкими фрагментами, ранее не издававшимся материалом и новой песней.
Работа над пластинкой приобрела дополнительный смысл после потери жесткого диска, где хранилась значительная часть личного и музыкального архива. Вместо аккуратно сохраненной истории остались цифровые обломки, которые пришлось собирать у друзей, бывших аранжировщиков, в старой электронной почте, Google Drive и даже на торрентах.
Некоторые записи сохранились только потому, что много лет назад были отправлены другому человеку или кем-то скачаны.
Так возник почти идеальный парадокс: прежде чем отпустить прошлое, его пришлось буквально восстановить.
Из найденных материалов Ульянов собрал примерно 46-минутный виниловый микс. Коллекционное переиздание RAY должно выйти 11 октября, к его дню рождения и десятилетию первого альбома, причем релиз задуман исключительно как физическая пластинка в нескольких версиях.
Почему именно винил, если сегодня музыку значительно проще отправить на стриминговые платформы?
Ответ обнаружился не сразу.
«Я сам долго не мог понять, почему мне нужен именно винил. Сначала думал, что, наверное, мне просто стыдно снова выкладывать старую музыку в стриминг, потому что я еще не помирился с тем голосом и звучанием. Потом понял, что история значительно глубже».
В детстве Ульянов мечтал покупать виниловые релизы любимых исполнителей, однако пластинка стоимостью $20 для американского слушателя и те же $20 для ребенка в Беларуси начала 2000-х означали совершенно разные возможности.
После переезда в США он наконец начал покупать те самые издания, которые когда-то оставались недоступными. Детская мечта постепенно превратилась в профессиональный интерес, потому что человек с многолетним опытом работы в типографии и допечатной подготовке начал смотреть на пластинку не только как поклонник музыки, но и как человек, понимающий, как создается физическое издание.
«Я понял, что это обложка, верстка, подготовка к печати, мастеринг, производство, а я много лет занимался типографией и умею все это делать. И в какой-то момент подумал: я могу выпускать собственные пластинки».
Из этого опыта постепенно вырос Nostalgai Recordz, который задуман как лейбл для музыкантов в изгнании.
Уехавший артист может потерять не только страну, но и целую профессиональную инфраструктуру: привычный лейбл, радио, механизмы дистрибуции, банковские инструменты, возможность получать авторские выплаты и круг людей, которые раньше помогали выпускать музыку. В новой стране все приходится строить практически заново, а американской или европейской индустрии неизвестный исполнитель, работающий на русском или белорусском языке, может оказаться просто неинтересен.
«Я начал разбираться для себя, как регистрировать песни в США, как получать авторские отчисления, как заниматься дистрибуцией и физическими носителями. У меня есть банковский опыт, менеджерский опыт, я всегда практически сам вел собственный проект, плюс умею работать с типографией. И я понял, что могу помогать другим людям, которые оказались в такой же ситуации».
В буклетах нового RAY восстанавливаются истории песен и имена более 80 человек, в разные годы участвовавших в проекте. Таким образом пластинка становится не только рассказом об одном артисте, но и попыткой вернуть имена людей, чья работа могла исчезнуть вместе с потерянным архивом.
Есть в ней и еще одна очень личная деталь, связанная с бабушкой.
Речь идет о белорусской колыбельной, которую она пела Сергею в детстве. Архивного бабушкиного голоса на пластинке нет, песню теперь исполняет сам внук. Композиция не является его авторской работой, а в семейной памяти она связана в том числе с Леонидом Борткевичем, которого бабушка очень любила.
Получается, что утраченное прошлое возвращается не в форме идеально сохранившейся записи, а через память человека, который спустя десятилетия сам поет то, что когда-то слышал ребенком.
На другом конце этой пластинки находится I Believe in Me, первая новая песня, записанная в США после примерно четырехлетней паузы, начавшейся вместе с войной, эмиграцией и необходимостью заново строить жизнь.
Название особенно точно рифмуется с нашим разговором. Раньше вера в себя почти автоматически означала для Ульянова уверенность в будущем успехе: нужно стать известным, добиться результата, доказать, победить. Сегодня значение этой фразы изменилось.
«Песня рассказывает про путь, когда я оказался потерянным в своих эмоциях и в жизни, но в итоге довел себя хотя бы до состояния, когда могу сказать, что честен перед самим собой».
Не менее интересной частью этого примирения с собой становится возраст.
Ульянов всю жизнь выглядел значительно моложе своих лет. В детстве это создавало реальные проблемы: когда подросток показывал потенциальным работодателям профессиональное портфолио, ему могли просто не поверить и решить, что работы выполнены кем-то другим.
Позднее молодая внешность стала почти талисманом, потому что внутри продолжала жить подростковая установка, согласно которой настоящего успеха необходимо добиться как можно раньше.
«Я вырос на “Тату”, которые раскрутились совсем молодыми. У меня первая группа появилась еще в 2003 году, и я реально думал, что в 18 лет становиться популярным уже поздно, поэтому нужно обязательно успеть раньше».
Когда внешность продолжала оставаться молодой, возникла почти магическая идея: возможно, жизнь дает ему отсрочку и позволяет не стареть до тех пор, пока он наконец не станет известным.
«Мне казалось, что, может быть, жизнь дает шанс не постареть, пока я не раскручусь. Сначала я стану популярным, выполню этот детский план, а потом уже можно взрослеть».
Сегодня это ощущение постепенно исчезает. В социальных сетях Ульянов написал, что впервые почувствовал себя не мальчиком и не юношей, а взрослым мужчиной, причем обнаружил, что это состояние ему нравится. Возраст перестал выглядеть как свидетельство того, что он опоздал к собственной мечте.
Есть в этой истории и еще одна мечта, о которой мы говорили три года назад.
Тогда Ульянов совершенно серьезно сказал, что однажды хотел бы получить «Оскар».
В 2026 году эта тема неожиданно вернулась через Павла Таланкина и документальный фильм Mr. Nobody Against Putin. После просмотра картины Ульянов встретился с Таланкиным и смог лично поговорить с человеком, чья работа дошла до главной мировой кинопремии.
Особенно любопытно, что первоначально большого энтузиазма перед просмотром не было.
«Я за эти годы настолько устал от политики, что практически от всего отписался. Если вижу в Facebook очередной политический материал, часто просто закрываю его. Поэтому я не ожидал, что фильм Паши произведет на меня такое впечатление».
Картина, по его словам, оказалась небанальной и самоироничной. Особенно понравилась готовность автора не создавать из себя безупречного героя и заранее проговаривать неудобные вопросы, которые зритель мог бы ему задать.
Но сильнее всего зацепила тема детей, растущих внутри новой политической реальности.
«Уже родились дети, которым сейчас несколько лет и которые всю жизнь существуют внутри этого. Для них война, эта риторика, эта информационная среда становятся нормальным детством, потому что другого они просто не видели».
Личная встреча с Таланкиным получила почти символическое значение. Человек, который несколько лет назад говорил мне об «Оскаре» как о далекой вершине собственной будущей карьеры, теперь сидел напротив человека, оказавшегося непосредственно внутри этой истории.
При этом сама статуэтка для сегодняшнего Ульянова уже не выглядит универсальным сертификатом человеческой ценности. Он по-прежнему любит кино, спорит о решениях Академии, эмоционально оценивает фильмы и способен часами обсуждать, кто заслуживал награды, а кто нет, но собственная жизнь постепенно перестает зависеть от необходимости однажды получить такое подтверждение.
Возвращение к актерской работе тоже происходит без прежнего надрыва. В 2026 году он появился в квир-короткометражном фильме Wife Wife и с иронией описывает ситуацию: десять лет назад поп-исполнителю приходилось публично изображать гетеросексуального мужчину, а теперь в американском квир-кино он наконец «вышел замуж», пусть пока только на экране.
Самое существенное здесь даже не роль, а отношение к ней.
Его пригласили, сценарий понравился, съемки оказались интересными, и этого достаточно. Не каждая работа должна немедленно становиться началом следующего этапа карьерного штурма.
Когда наш разговор подходит к теме изгнания, Ульянов неожиданно произносит одну из наиболее точных фраз всего интервью:
«Я всю жизнь считал, что я никому не подхожу».
Это ощущение появилось задолго до Америки.
В детстве бабушка работала секретарем в администрации президента Беларуси. Ульянов вспоминает, как приходил к ней на работу, видел тексты на компьютере, а через несколько дней некоторые из них могли звучать в официальных выступлениях. Для ребенка никакой большой политики в этом не существовало, бабушка просто была на работе, тем более что сама семья, по его воспоминаниям, жила весьма скромно.
Позже появился первый парень, резко оппозиционно настроенный, который показывал ему политические фильмы, рассказывал о Лукашенко и знакомил с другой картиной белорусской реальности. Однако полного ощущения принадлежности не возникло и там.
Ульянов видел проблемы государственной системы, но одновременно мог замечать преувеличения и радикализм с противоположной стороны. Состояние «не там и не здесь» постепенно стало знакомым, а позднее повторялось в совершенно других обстоятельствах: в политике, сексуальности, музыкальной индустрии, эмиграции и профессиональной жизни.
Поэтому слово «изгнание» одновременно подходит к его истории и кажется недостаточным. Он действительно был вынужден покинуть привычное пространство, прошел через несколько стран и попросил защиты в США, но ощущение человека, который «никуда не подходит», возникло задолго до американской границы.
В финальной части разговора мы возвращаемся к Беларуси, страху и людям, которые заплатили за публичную позицию значительно более высокую цену.
Сегодня Ульянов не считает себя вправе требовать от другого человека героизма, если последствия способны разрушить его жизнь.
«Когда живешь внутри такой системы, ты не осознаешь, насколько привык скрываться. Привык оглядываться, привык играть straight-парня, привык чего-то не говорить, потому что боишься за себя. Потом со стороны очень легко спросить: почему ты молчал, почему не вышел, почему не боролся? Но я никого не имею права обвинять в том, что человек не хочет ради своих убеждений оказаться в тюрьме или разрушить себе жизнь».
Одновременно существует другое, значительно более тяжелое чувство.
«Если бы не было этих людей, которые жертвовали собой, возможно, я бы тоже не уехал и не оказался в безопасности. И за это я много лет чувствую вину».
Никакого простого разрешения этого противоречия в нашем разговоре не появляется. Можно не требовать от другого человека самопожертвования и одновременно понимать, что собственная безопасность иногда становится возможной благодаря тем, кто рискнул значительно большим.
На этом фоне одна из самых маленьких историй нашего интервью неожиданно оказывается едва ли не самой важной.
Незадолго до разговора близкий друг Ульянова выиграл по радио бесплатные билеты в Six Flags. Возможность принять участие нашел сам Сергей, они дозвонились, победили, и эта маленькая удача вызвала у него совершенно непропорциональную, как ему самому показалось, радость.
«Я радовался так, как будто мне убежище дали, может быть, даже больше. Когда получил убежище, мои адвокаты плакали, а я сам не понимал, что должен чувствовать. А тут мы просто выиграли билеты, и я реально счастлив».
Возможно, именно эта история лучше многих психологических объяснений показывает расстояние между человеком из нашего первого интервью и сегодняшним Ульяновым.
Убежище было целью, актерская карьера была целью, музыкальный успех был целью, «Оскар» был целью, а каждая большая цель превращалась в очередной экзамен, после которого нужно было получить подтверждение: теперь ты достаточно хороший, теперь ты имеешь право гордиться собой, теперь можно наконец стать счастливым.
Два бесплатных билета ничего подобного не доказывали. Они не делали его успешнее, известнее или значительнее, не подтверждали правильность решения американских властей предоставить ему защиту и не приближали к голливудской карьере.
Им можно было просто радоваться.
К концу нашего разговора Ульянов уже собирается на пробежку у океана. Он говорит, что бегает примерно три раза в неделю, любит Калифорнию и сегодня считает Лос-Анджелес своим домом, хотя именно в этом городе пережил период, когда не знал, где будет спать, жил в автомобиле и отчаянно хотел уехать куда-нибудь еще.
Я напоминаю ему о фразе, сказанной в начале разговора, о том, как много лет ему хотелось услышать от другого человека простое подтверждение того, что он хороший. Возможно, говорю я, ему уже не нужно становиться великим, чтобы иметь право считать себя таким.
Ответ получается значительно проще любого заранее подготовленного финала.
«У меня уже все есть. Я тебе честно говорю, мне больше ничего не надо. Все, что есть у меня сейчас, уже делает меня счастливым. Если у меня будет что-то еще, я буду счастлив и этому».
Почти три года назад я разговаривал с человеком, который хотел доказать адвокатам, Америке, музыкальной индустрии, зрителям и самому себе, что достоин собственного места в мире. Нужно было получить убежище, построить актерскую карьеру, вернуться в музыку, сделать успешный проект, стать известным, а где-то на самой высокой точке этой системы координат находился «Оскар».
Сегодня убежище получено, большой голливудской статуэтки пока нет, а музыка возвращается совсем не в той форме, которую он когда-то представлял. Вместо нового штурма чартов появляется виниловая пластинка с песнями десятилетней давности, которые теперь можно слушать без желания отречься от прежнего себя. Вместо необходимости обязательно стать звездой появляется простой вопрос о том, чем актер лучше садовника. Вместо публичных обещаний, что Америка обязательно принесет успех, остается значительно более зрелая мысль: человек имеет право попробовать, ошибиться, потерять многое, начать заново и при этом не считать собственную жизнь проваленной.
Теперь есть работа, музыка, старый Ray, которого больше не требуется прятать, новая песня, собственный лейбл, актерские съемки, близкие люди, Лос-Анджелес, океан и автомобиль, который когда-то был вынужденным жильем, а сегодня снова может быть просто автомобилем.
Есть пластинка, которую ребенок из Беларуси когда-то не мог позволить себе купить за $20, а взрослый мужчина теперь способен самостоятельно придумать, сверстать, подготовить и выпустить.
Перед тем как закончить интервью, я прошу прислать мне фотографию с побережья, если сегодня или завтра он будет бегать у океана и поймает тот самый момент, когда действительно чувствует себя счастливым.
Он обещает, мы прощаемся, и последняя реплика звучит почти буднично: «Побежал».
Три года назад в этом слове легко было бы услышать привычную гонку за следующим результатом, карьерой, признанием или доказательством собственной ценности. Теперь дополнительная метафора, возможно, вообще не нужна, потому что после нашего разговора Сергей Ульянов действительно просто собирался бежать вдоль Тихого океана в городе, который однажды едва не заставил его сдаться, но в итоге стал местом, которое он называет домом.
Автор: Виталий Атаев-Трошин, SlavicSac.com
