По всей территории Соединенных Штатов сообщества различных диаспор играют все более заметную роль в дебатах о внешней политике, демократии, санкциях и геополитических конфликтах в условиях глубокой поляризации. Кубинские, венесуэльские, иранские и китайские американские общины, среди прочих, участвуют в политической жизни как в связи с событиями в своих странах происхождения, так и во внутренней политике США. Сообщества иммигрантов часто описываются как электоральные блоки, но они также являются политическими акторами со своим влиянием, внутренними разногласиями и иногда противоречиями.
На еженедельном брифинге ACoM 20 марта приглашенные спикеры рассмотрели, как сообщества иммигрантов формируют политические дебаты в Вашингтоне, как глобальная напряженность влияет на них в Соединенных Штатах, и как разногласия внутри самих диаспор влияют на общественный дискурс.
Развитие кубинской и венесуэльскуой диаспор как политических акторов в Соединенных Штатах
“Если посмотреть на кубинское население, то, как многие из вас знают, это сообщество сформировалось после Кубинской революции и стало значимым фактором американской политики лишь к середине 1980-х годов, когда его представители начали массово натурализоваться и получать гражданство США,” — сказал Эдуардо Гамарра, профессор политологии и международных отношений, Международный университет Флориды, он подробно изучал кубинскую и венесуэльскую диаспоры.”Республиканская партия очень эффективно продвигала свою повестку среди этой группы в 1980-е годы. Одной из ключевых характеристик кубинцев является их неприятие Демократической партии, уходящее корнями к убеждению, что Джон Кеннеди не оказал воздушной поддержки во время операции в заливе Свиней.”
“Республиканцы сумели воспользоваться этим в кампаниях по регистрации избирателей и массовом получении гражданства. Таким образом, в 1980-е годы, при президенте Рейгане, сформировался устойчивый вектор сближения кубинцев с Республиканской партией, который сохранялся на протяжении следующих 40 лет, с некоторыми перерывами. Большинство исследователей предполагали, что со временем, особенно во втором и третьем поколениях, кубинские американцы будут естественным образом тяготеть к Демократической партии, особенно по социальным вопросам,” — отметил профессор.
Однако он подчеркнул, что сейчас наблюдается “интереснаякартина: по социальным вопросам кубинские американцы действительно склоняются к более прогрессивным позициям — поддержке Social Security, Medicare, Medicaid. Тем не менее именно в этих же районах более 70% кубинских американцев голосовали за Дональда Трампа. Это яркое противоречие”.
“Аналогично и с иммиграционной политикой: исторически кубинцы были одними из главных бенефициаров американской иммиграционной системы, особенно благодаря закону Cuban Adjustment Act, который позволял им получить вид на жительство уже через год и один день после прибытия. Но сегодня кубинские американцы (как и иммигранты с постсоветского пространства, прим.”Славянский Сакраменто”) поддерживают гораздо более жесткую иммиграционную политику. Во время кампании 2024 года Дональд Трамп объявил о массовых депортациях латиноамериканцев — это произошло перед преимущественно кубино-американской аудиторией, хотя там были также венесуэльцы и колумбийцы,” — рассказал Гамарра. “Таким образом, мы наблюдаем парадокс: крупнейшие бенефициары либеральной иммиграционной политики сегодня активно поддерживают ограничительные меры и Республиканскую партию. При этом есть нюансы. Например, в контексте сокращений Medicare и Medicaid мы уже видим рост недовольства среди тех, кто голосовал за Трампа. В иммиграционной политике также происходят изменения: администрация корректирует отдельные аспекты, включая депортацию мигрантов, прибывших за последние пять лет — а это почти миллион новых кубинских мигрантов.”
Поэтому растет недовольство администрацией Трампа среди кубинских американцев: возникает разрыв между про-трамповским политическим руководством и избирателями, которые сталкиваются с последствиями социальной и миграционной политики.
Говоря о венесуэльзъцах профессор Гамарра отметил, что “венесуэльцы изначально в значительной степени поддерживали Демократическую партию, даже многие даже сравнивали Дональда Трампа с Чавесом — “называли его «блондинистым Чавесом» из-за схожего популистского стиля”.
“Но затем произошел резкий сдвиг: Трамп пообещал максимальное давление и свержение социалистического режима, что привлекло значительную часть венесуэльской диаспоры. При этом параллельно продолжались переговоры, особенно в нефтяной сфере, между американскими компаниями и венесуэльским правительством, несмотря на санкции,” — отметил он. “В общественном мнении венесуэльцев мы наблюдаем следующую динамику: первоначальная поддержка демократов, затем сильный поворот в сторону Трампа из-за его обещаний свергнуть режим. Однако после 2019 года началась новая волна миграции, и возник раскол внутри сообщества — между новыми мигрантами (часто получателями TPS и гуманитарных программ) и гражданами США.”
Среди тех, кто голосовал за Трампа, только 50% готовы сделать это снова, а 26% — нет. При этом 70% из тех, кто отказался бы голосовать за него снова, имеют родственников с TPS или гуманитарным паролем.
“Сегодня основное противоречие связано с тем, что администрация обещала максимальное давление и свержение режима, но на практике идет взаимодействие с теми же властями. После января возникла новая политическая ситуация: люди по-прежнему поддерживают устранение Николаса Мадуро, но при этом не понимают, что означает фактическое «совместное управление» с социалистическим режимом, особенно когда репрессивный аппарат сохраняется,” — рассказал профессорГамарра.
Политическая динамика внутри иранской диаспоры в США
“Чтобы понять, что происходит с иранской диаспорой, нужно вернуться более чем на 40 лет назад — к Иранской революции 1978–1979 годов,” — сказал Уильям О. Биман, почетный профессор антропологии, Университет Миннесоты. “Во время революции существовало три основные силы, надеявшиеся заменить шаха после его свержения и изгнания из страны: первая группа — светские националисты, которые фактически управляли страной около шести месяцев — до кризиса с захватом американских заложников осенью 1979 года. Вторая группа — религиозные силы под руководством аятоллы Хомейни. Третья — так называемые исламские марксисты, вдохновленные, в частности, работами французского социалистического автора Франца Фанона, писавшего о «униженных и оскорбленных» и проблемах бедности. Все три группы рассчитывали прийти к власти после ухода шаха.”
“Однако именно религиозное крыло во главе с Хомейни, опираясь в том числе на кризис с заложниками, сумело закрепить власть, принять исламскую конституцию и с тех пор остается у власти. Две другие группы покинули страну. Основная марксистская организация — моджахеды Халк — долгое время базировалась в Ираке и продолжала противостоять правительству. После американского вторжения в Ирак в 2003 году они были оттуда выведены и сейчас находятся в Албании, хотя имеют представителей по всей Европе. Светские националисты включают и монархистов — сторонников шаха, покинувших Иран во время революции. Многие из них проживают в США, особенно в Калифорнии. Важную роль для этой группы играют медиа — в частности, иранские СМИ в Калифорнии, которые транслируют популярную музыку и театральные постановки, запрещенные или ограниченные в Иране.”
“И монархисты, и исламские марксисты решительно выступают против нынешнего режима. В целом они поддерживают Республиканскую партию и Дональда Трампа, поскольку считают, что именно республиканцы способны устранить исламский режим в Иране. Они надеются, что режим будет свергнут, и в глубине души рассчитывают сами вернуться к власти и вернуться в Иран,” — отметил Биман.
“Важно отметить, что иранская диаспора, несмотря на жизнь за пределами страны, глубоко привязана к персидской культуре: ностальгия по родине и культурным традициям очень сильна, они активно сохраняют язык, традиции, проводят культурные мероприятия. При этом иранская диаспора практически полностью выступает против действующего религиозного режима. Это одна из причин их сближения с Республиканской партией. Существует также широко распространенное убеждение, что администрация Картера фактически способствовала приходу к власти религиозного режима. Считается, что США «уступили», когда стало ясно, что религиозные силы победят,” — пояснил профессор.
“Несмотря на то, что и демократы, и республиканцы в целом критиковали действия иранского режима, в иранском сообществе сохраняется убеждение, что демократы были к нему более лояльны,” — заявил он.
Рассуждая о текущей войне в Иране, профессор Бин сказал, что “есть группа, которую в иранском сообществе называют «алазад» — , по сути, это дети и внуки элиты времен шаха, переехавшие в США. Часть из них надеется, что сын шаха, Реза Пехлеви, вернется и станет правителем Ирана. Они проводят демонстрации в США и Европе. Сам Пехлеви активно выстраивал отношения с американским еврейским сообществом и Республиканской партией. Однако у него практически нет поддержки внутри самого Ирана. Поэтому идея его возвращения как монарха выглядит скорее фантастической. Кроме того, существует исторический фактор: в 1953 году США помогли установить у власти его отца в результате операции ЦРУ. Это оставило крайне негативное восприятие внутри Ирана и снижает шансы на принятие подобного сценария”.
Aзиатско-американские сообщества в США
“Если говорить о текущих конфликтах на Ближнем Востоке, то именно азиатские мигранты во многом оказываются среди тех, кто несет основной удар, включая жертвы среди мирного населения,” — заявила Хелен Зиа, журналистка и активистка движения за гражданские права американцев азиатского происхождения “Когда мы говорим о диаспорах, важно рассматривать их в связи с внешней политикой. Опыт азиатов в США насчитывает 150–200 лет и включает разные волны миграции из различных стран и этнических групп.”
“Главный урок заключается в том, как диаспоры могут становиться инструментом — «пешками» — в более широких схемах международной политики и вмешательства. Для азиатов в Америке это началось в контексте империалистической и колониальной политики западных держав — США, Великобритании, Франции, Испании — которые разрушали местные экономики в Азии. В результате рабочая сила из этих регионов стала дешевой и легко заменяемой, распространяясь по Южной Америке, Карибскому бассейну и Северной Америке,” — пояснила она.
“Если говорить о политической роли, то, в отличие от более поздних мигрантов, например кубинцев или тех, кто получил временную защиту и ускоренные процедуры иммиграции, китайцы и другие азиаты первыми столкнулись с исключением. Закон об исключении китайцев 1882 года и более ранние ограничения 1870-х годов лишали их возможности получать гражданство и участвовать в политической жизни США. Они не могли голосовать, баллотироваться, владеть недвижимостью и даже давать показания в суде. Это была диаспора, полностью лишенная прав. Если посмотреть на сегодняшний уровень политического участия азиатско-американских сообществ, важно помнить, что эпоха исключения закончилась только в 1952 году.”
“В более широком смысле США — это страна диаспор, за исключением коренных народов и потомков порабощенных африканцев,” — подчеркнула Зиа.
“Если говорить о миграционных волнах, то первыми были филиппинцы еще в XVII веке, затем — китайцы, японцы, позже — филиппинцы, индийцы и другие группы. Несмотря на отсутствие избирательных прав, они боролись через суды, находили союзников — часто белых юристов, которые представляли их интересы. В XIX веке было почти сто дел китайских американцев в Верховном суде. Одно из них в 1898 году закрепило право на гражданство по рождению. Сегодня мы видим, что это право снова подвергается сомнению — и не только в будущем, но и ретроспективно. Это может затронуть целые поколения.”
“Это может разрушить наши сообщества,” — предупредила она. “Мои родители были беженцами из Китая и просрочили визы. Если пересматривать гражданство по праву рождения, это может коснуться даже таких людей, как я. И это показывает, что диаспоры снова и снова используются как инструмент. Когда в отношениях США с Азией возникает напряжение, азиатско-американские сообщества страдают непропорционально сильно: мы видели это во время пандемии COVID-19, когда резко выросло число нападений на людей азиатского происхождения. И это касается не только китайцев — часто все азиаты воспринимаются как единая группа, включая выходцев из Южной Азии. После 11 сентября многие из них также становились мишенью из-за ассоциаций с терроризмом.”
“Сегодня Китай рассматривается как главная угроза для США, и это влияет на восприятие азиатско-американцев. Даже люди, плохо представляющие географию, называют Китай врагом, и это отражается на отношении к соседям азиатского происхождения. Таким образом, американцы азиатского происхождения остро осознают, что могут стать «козлом отпущения» — инструментом отвлечения или разделения общества. Это может приводить к росту насилия как внутри страны, так и за ее пределами. Это повторяющийся исторический паттерн, который существует с момента основания страны,” — заявила Зиа.
Елена Кузнецова, Slavic Sacramento | American Community Media Services
